«Зима 24-го»

Сцена 1

Зима 2024 года выдалась тяжёлой. Одноэтажные домишки села Брасовка засыпало снегом под самую крышу, и теперь они больше напоминали огромные сугробы, а не пристанище человека. И только печные трубы курящимися отверстиями говорили: «Это дом номер восемь, не ходи по нашей крыше».

«Вот тебе и глобальное потепление», — сказал высокий мужчина, очищая одну из таких труб. Он только что выгреб последний снежный нарост и теперь довольно смотрел в чернеющее кирпичное жерло.
— Павлооооовнаааа, —закричал он. — Палнааааа!.
В ответ тишина.
— Ты тут? — ещё раз проревел копатель.
«Совсем глухая стала, — подумал он. — Ну ничего, сейчас ещё разок попробую».
— Пааааааал….
— Да слышу я, не глухая, —надрывный старческий голос донесся из трубы. — Чего орёшь-то, а?
— Да ничего. Готово.
— Ну так я разжигаю?
— Давай спущусь, помогу.
— Ой, ты смотри-ка, — пропела старушка, — как же я без тебя, такого распрекрасного, 92 годика-то на свете прожила?
— Ну всё, хватит. Я спускаюсь.
— Ладно, Коль. Сейчас разгорится, чай пить будем.

И мужчина заковылял к яме, забавно переставляя снегоступы. «Классные боты, конечно. Умеют итальяшки обувь делать», — подумал Коля. Оказавшись у цели, он посмотрел вниз, на покосившуюся от старости древовидную дверь. Все утро Коля выкапывал ее, и теперь его руки приятно гудели от усталости. Сев на край и свесив ноги, он приготовился сползти вниз, но в последний момент задержался и посмотрел по сторонам. Шесть дымящихся труб, выстроившихся в ряд — это была центральная улица в Брасовке — и много высоких елок. На сколько хватало глаз, эти великаны опоясывали все село зеленым частоколом. Они словно защищали брасовчан от интернета, генома человека, полетов в космос, сотовой связи —всего, что могло потревожить их размеренную жизнь.

А впереди, метров через сто, стояла новенькая церковь. Купала, в солнечный день сверкавшие золотом, сейчас потухли, отражая свинец облаков. «Скоро опять сыпать начнёт, с такими-то облаками. И опять полезу разгребать. Ну после чайку-то Павловны можно и ещё поработать. А церковь, конечно, знатная вышла. "Джумшуты" хорошо поработали. Хотя за такие бабки — чего я удивляюсь?» — подумал Коля, скатываясь вниз и вбирая легкими теплый воздух, идущий от двери.

Сцена 2

— Ты, говно! Чего вылупился, чмо?
— Николай Степанович, ну не положено пьяных пускать.
— Пошел нахер, мудак. Кто тут пьяный?
— Николай Степ…
— Да ты, сука, знаешь, кто я? Зови Борю.

Этот диалог, достойный пера Вальтера, состоялся перед входом в ночной клуб с кричащим названием «INSIGHT». На глазах большой очереди, смиренно ожидавшей возможности пройти внутрь через фейсконтроль Валентина — другого участника беседы. Валя в свои 23 года уже стал легендой Москвы, потому что с одного взгляда мог определить и стоимость гардероба посетителя, и его возраст, и степень опьянения. И никогда не делал исключений, отправляя нарушителя клубных правил прочь со словами: «Ты не проходишь». Звания, должности или знакомства страждущего при этом роли не играли. Но в этот раз все было иначе.

Сейчас Валентин силился понять, как ему действовать дальше. Пропустить пьяного Николая Степановича — значит показать свою слабость перед очередью. А это — конец репутации. Однако не пропустить этого барахтающегося в спиртовых парах человека в дорогом костюме Валентин не мог. Поскольку Николай Степанович был братом управляющего клубом — Бориса Степановича Шмаркина.
— Ну, ладно… Борис Степанович, наверное, сделал бы исключение для вас, — промямлил Валя.
— Так-то лучше, хрен лысый. А ну пшел отсюда — дай пройти! — сказал Николай Степанович, отталкивая смущенного охранника и проходя внутрь.

Спустя две минуты Николай Степанович уже сидел за барной стойкой. Он сделал заказ официантке, привычно шлепнул ее по округлой попке и принялся елозить большим пальцем по экрану телефона.
— Ну че, Борьку позовешь? — обратился он к зататуированному бармену.
— Бориса Леонидовича нет.
— Да и х.. с ним. Налей чего-нибудь?
— Что хотите?
— Да на твой вкус. Мне вообще посрать, я уже никакой.
Николай Степанович искал контакт «Жени Тупого». Найдя его, он нажал на кнопку вызова, включил громкую связь и облокотился на стойку. После третьего гудка, в трубке раздалось заспанное мычание.
— Алёёёё.
— Здоров, Евгеша. Подруливай к Боре, я уже бухой.
— Это я слышу.
Голос Николая Степановича действительно не оставлял сомнений.
— Ну не вые…ся, давай сюда. Мне скучно.
— Коль, отвали. Я сплю.
— Да ну и иди нах..й.
Неудача не смутила Николая Степановича, и он принялся листать длинный список контактов. Внезапно, он на секунду задержался на одном контакте и даже немного выпрямился.
— Мы же с тобой учились — сказал Николай Степанович громко и безадресно.
— Вы это мне? — переспросил бармен.
— Рука в говне! Где мое бухло?
Бармен поставил стакан и начал наливать коричневатую жидкость из бутылки с надписью «Jack Daniels» под звуки гудков телефона.
— Але, — голос собеседника Николая Степановича был высокий, почти девчачий. — Привет, Серый. Узнал?
На танцполе никого не было и диджей отдыхал, поэтому музыка — обычно громкая —звучала фоном, не мешая разговору.
— Нет, что-то не припомню, — ответил Сергей.
— Ну учились мы с тобой, ну? Ну в школе, до девятого класса.
— Эмм…
— Да ну Коля я, Шмаркин. Ну? — напористо сказал Николай Степанович.
— А, Коля. Привет.
— Ну как ты? Сколько уже не виделись?
— Извини, а откуда у тебя мой номер?
— Да какая разница? На встрече выпускников кто-то дал.
— А зачем ты мне звонишь?
— Да х..й его знает. Ну звоню и звоню.
— Коль, ты совсем не изменился, — немного даже ласково проговорил Сергей.
Его манера общения выдавала в нем вымирающий вид рода человеческого — интеллигентного мужчины с не купленным высшим образованием.
— Не, ну а че? Тебе не нравится, что ли?
Напористости Николая Степановича позавидовали бы даже Свидетели Иеговы, пытающиеся убедить собеседника в истинной сущности христианства.
— Коль, ну зачем ты звонишь? Ну мало ты меня в школе доставал? Я уже взрослый мужчина, и хочу тебе сказать…
— Да ну брось, Серега. Ты чего? Ну кто старое помянет, тому пи..ц. Давай мириться, ну?
— Николай, я с вами мириться не собираюсь, — разволновался Сергей, перейдя на «вы».
— Ну все, ну хорош! Давай подъезжай, я в клубе «INSIGHT». Сейчас телок снимем, выпьем с тобой.
— Я женат, — с достоинством и гордостью ответил Сергей.
— Да ты че? Серьезно? На бабе?
— На женщине!
— А, слушай. Я же слышал, у вас там какой-то этот… Больной вроде родился, не?
— Да как ты смеешь, сукин сын! — Сергей даже ругался интеллигентно. — Мой сын действительно тяжело болен. Я …
— Ну и живи со своим ублюдком. Сдохнет он у тебя, понял? Нет у него будущего. А знаешь почему? Потому что ты нищий. Были бы бабки — вылечил бы. Так?
В разговоре наступила тяжелая, почти давящая тишина. Пьяный мозг Николая Степановича понимал, что он сказал что-то неправильное. Что-то противоестественное. Но спустя три секунды он уже забыл о своей тираде.
— Ну так чего, приедешь?
— Во-первых, я не нищий, — в трубке слышались всхлипывания, — и я действительно хочу спасти Марка. Он не сдохнет, ты слышишь? Мразь! — из трубки полилась истерика отчаявшегося и одинокого человека. — Я ищу деньги, где только могу. Кручусь на двух работах. Как ты смеешь мне звонить и говорить, что мой ребенок умрет?
Внезапно Николай Степанович перескочил на следующую стадию опьянения, именуемую: «Возлюби ближнего своего».
— Ой, да и не умрет. Все нормально будет. Давай денег дам? У меня дох..я денег. А?
— Будь ты проклят. Почему на свете живут нелюди вроде тебя? Здоровые, богатые? А где-то чей-то ребенок сейчас умирает. Он никому ничего плохого сделать не успел, а умирает. Вот ты мне скажи — где справедливость? Ты, дерьмо!

А дальше из телефона раздались рыдания. Или гудки — уже неизвестно, потому что Николай Степанович повесил трубку, залпом выпил стакан, спрятал телефон и повернулся к танцполу, на котором появилась стайка молодых девиц.

Сцена 3

Домик Павловны словно сошел с картины про дореволюционных крестьян: бревенчатые стены с прожилками влаги; дощатый пол с гнилостными вкраплениями; молельный уголок с лампадкой и иконами. Посередине единственной комнаты стояла большая печь из красного, уже потрескавшегося кирпича. Печь была сердцем дома и предметом особой гордости старушки — эту печь выложил ее покойный муж, Афанасий Евграфович, еще в 70-х годах. Вся жизнь вращалась вокруг этой печи: грелась вода, готовилась еда, сушилось белье. И в довершение, на ней уютно лежал толстый кот, размерами напоминавший терьера.

Между входной дверью и печью стоял пластиковый стол из ИКЕА, купленный два года назад соседской внучкой — единственное, что возвращало это замершее во времени пространство в наши дни. Старый деревянный стол приказал долго жить, а этот подарили Павловне на 90-летний юбилей. Перед пластиковым столом стояли две старых деревянных табуретки, на которых сейчас и сидели хозяйка дома и Коля.
— Ух и чай у тебя, Павловна, — Коля громко втягивал чай, периодически причмокивая от удовольствия. — Прям никогда такого вкусного не пил.
— Конечно, не пил. Откуда бы тебе пить вкусный чай в твоей-то Москве? Химию одну небось льют, верно?
— Да уж, это точно.
Коля не мог отделаться от чувства обволакивающего уюта, буквально согревающего каждый сантиметр тела.
— Слушай, а давай я тебе куплю нормальный стол? Раз дом нормальный построить отказалась.
— Я от тебя ни копеечки не возьму, окаянный. То мне соседка, которую я всю жизнь знаю, подарила — тем я дорожу. А тебя-то я сколько знаю? Полгода? Свалился мне на голову вот…
— Ну ладно тебе? Дай хоть чем-то помогу.
— Нет, — отрезала Павловна. — Я тебе все сказала. Живи, скок хочешь. Помогай по хозяйству. Но чтобы я про деньги от тебя ничего не слышала. Понял? — Да понял я.
— А у тебя они еще остались, что ли? Деньги-то твои?
— Нет, все отдал. Только вот машина да одежда еще есть.
— Ну вот как распогодится, через пару-тройку недель — чтоб все продал и пожертвовал в храм. Ясно тебе? Али выметайся отсюда! —забавно коверкая слова, сказала старушка.
И дальше снова сидели Павловна и Коля в тишине. И ничего в жизни Коли не было более приятного, чем слушать эту тишину да потрескивание дров в огне.

Сцена 4

«Боже мой, как же хорошо», — произнесла взмокшая девица, откидываясь на подушку. Николай Степанович лежал рядом и тяжело дышал. В руке у него была сигарета «Parliament Aqua Blue», и клубы дыма от нее кривыми кольцами поднимались к потолку.
«Как же хорошо после секса покурить, особенно не вставая с постели» — подумал Николай Степанович, наклонился к тумбочке и достал из кармана пиджака сложенную бумажку. Затем перевернулся на другой бок, раскрыл бумажку и высыпал на обнаженный девичий живот белый порошок.
— Коль, ты чего делаешь? — сказала она, подаваясь вперед.
— А ты не видишь, что ли? Мел высыпал, сейчас рисовать буду.
— Ну чего ты дуру из меня делаешь? Это же ОНО?
— Нет, б..дь, это не оно, а другое. Как тебя зовут-то?
— Ты ох..л что ли? Света меня зовут.
— Светик-семицветик, — всплыло из детской памяти Николая Степановича. — Будешь?
— Ну как я буду-то? Ты мне все на живот высыпал.
— Покажи гибкость, детка.
И Николай Степанович протянул Свете ту же бумажку, из которой он высыпал порошок. Свернув бумажку в трубочку, девица изогнулась, но дотянуться не смогла.
— Не могу, Коль. Помоги.
— Чем мне тебе помочь? Ты реально думала, что сможешь? — засмеялся он.
— Помоги, а? Не будь пи..ом.
— Я тебя оттрахал сейчас, какой же я пи..р? — резонно заметил Николай Степанович.
— Ну и сука ты! Помоги, говорю.
Николай Степанович собрал пальцами часть порошка, сколько смог, высыпал ей на протянутую ладонь и уставился на ее грудь — большую и силиконовую, словно накачанную воздухом через соски-ниппели.
— Клевые сиськи! — убежденно сказал он.
— Ага, — втягивая воздух вместе с порошком, ответила Света. — Всем нравится!
— Дай-ка мне трубочку.
И Николай Степанович вдохнул в каждую ноздрю остатки порошка с плоского Светиного живота. Затем он откинулся обратно на подушку и глубоко затянулся сигаретой.
— А кем ты работаешь, Коль?
— Я топ-менеджер консалтингового агентства.
— Это ты чем занимаешься?
— Свет, не поверишь — консалтингом.

Вся сцена разворачивалась в спальне дома Николая Степановича. Он купил его два года назад, в «фешенебельном районе с собственной экосистемой, прямо на выезде с Каширского шоссе», как гласил проспект риэлтора. В доме было буквально все, что мог пожелать современный член привилегированного общества: высокие потолки; огромный телевизор с диагональю 104 дюйма; система «умный дом»; тренировочный зал; бассейн и прочие радости, без которых сейчас трудно прожить обывателю с окладом миллион рублей в месяц.
— Это че? — не унималась Светлана, пытаясь выяснить значение слова «консалтинг».
— Х.. в очо, — «остроумно» ответил Николай Степанович, — тебе рот разве для этого нужен, чтобы мне мозг е..ть?
— А зачем он мне, по-твоему, нужен? — игриво улыбаясь, спросила Света.
Ровные белые зубы, сияющие так, словно их натерли пастой ГОИ, были заключены между двумя огромными губами, больше напоминавшими переваренные пельмени.
— Я думаю, мы оба знаем, зачем, —сказал Николай Степанович, тоже улыбаясь и подмигивая.
После этих слов Света нырнула под одеяло и принялась делать то, что она умела лучше всего на свете. Николай Степанович потушил сигарету в пепельнице на тумбочке и закинул руки за голову, чувствуя себя истинным приверженцем Эпикура.

Но внезапно раздался звонок. Не прерывая процесса, Николай Степанович протянул руку и достал телефон из кармана пиджака. Звонил Боря.
— Але, Борь. Знаешь, как мне сейчас оху…но?
— Коль… Мама в больнице. У нее инсульт. Приезжай. Она во второй городской лежит, на Фруктовой, 12.

Вот так, внезапно, рушится мир любых людей: бедных и богатых, старых и молодых. Все переплетено невидимыми нитями клубка, с которым играет большой пушистый кот, и которого некоторые ошибочно называют Богом.

Сцена 5

Павловна неторопливо рассказывала Коле про свою жизнь, а он пристально смотрел на старуху: все лицо ее ссохлось и напоминало неудачный шарж, набросанный тупым карандашом пьяного художника. Нос-картошка с двумя большими бородавками грузно нависал над верхней губой, почти закрывая ее, от чего выражение лица Павловны было угрюмым даже в редкие моменты улыбки. Маленькие серые глаза, подернутые катарактой, располагались близко к ушам с отвисшими мочками. Из ушных раковин торчало много седых и жестких волосков. Бровей не было, но их заменяли глубокие морщины, покрывавшие весь лоб причудливыми линиями. Волос Коля так ни разу и не увидел — старушка никогда не снимала косынку. И только тонкогубый рот и аккуратный подбородок выглядели неестественно нормально и не вызывали отвращения.

Но Коля знал, что внешность Павловны не была следствием одного только возраста. Вчера вечером Коля заглянул в старый фотоальбом, пока Павловна спала. Она хранила его под кроватью в прямоугольной жестяной коробке с надписью «Dosenfleisch» — эта коробка осталась с войны от отца Павловны. Посмотрев на ее фотографии в юности, у Коли не осталось сомнений — Павловна всегда была страшной. Но это, однако, не помешало ей выйти замуж за Афанасия Евграфовича, родить ему дочь и прожить достойную жизнь, ни разу не покинув родной Брасовки.
— Как Афанасия Евграфовича похоронила — царствие ему небесное, — так и научилась сама со всем по хозяйству справляться, — закончила Павловна свой рассказ. — А вот теперь помощник у меня объявился на старости лет.
— Да уж. Помогаю, чем могу, — сказал Коля.
— Уж я-то и не знаю, как бы такую зиму пережила-бы. Замерзла всяко бы.
Павловна очень забавно окала и коверкала слова, что так характерно для средней полосы России.
— А вот ты, Коленька, как чай допьешь — сходи к моей подруге Любушке. Это ее-то внучка мне стол этот и подарила в позапрошлом году, — постукивая по столешнице костяшками проговорила Павловна. — Совсем подружка моя была плохая до метели этой. Лежала, не вставала. Я к ней ходила, ухаживала, а потом сын ейный к ней приехал и сразу уж завалило снегом нас. Ажно и не припомню я такого снегопада в наших краях.
— Схожу конечно, родимая.
— Спасибо, внучек. Ты там уж проведай ее да помоги, чем можно будет. А то сынок ейный Валерка — ух жеж и пьяница! — взмахнула руками Павловна в подтверждении своего негодования. — Ты там с ним поговори, чтобы лучше о Любушке заботился. А то ж ей недолго осталось...

Коля утвердительно покачал головой и встал из-за стола. Очень не хотелось ему уходить, но выбора не было — слово Павловны было для него законом. Наскоро одевшись, Коля опять пополз наверх в своих снегоступах. Ледяной воздух сразу обжег легкие посильнее марихуаны, а лицо залепило снегом: «Так и валит, гаденыш», — подумал Коля. Несколько метров до соседнего дома Любушки показались Коле чем-то сродни покорения Монблана.

Когда Коля добрался до дома, он наконец смог увидеть сквозь белесый туман, что дверь Любушкиного дома также расчищена, а из трубы идет дым. «А говорила, что сынок пьяница, — подумал Коля. — Пьяница такую работу проделать бы точно не смог. Ну, посмотрим». И уже привычным движением сел на край ямы, скатился вниз и принялся стучать в дверь. Никто долго не отзывался, и Коля продолжил бить по двери с удвоенной силой. Дверь наконец открылась и на пороге стоял мужик с седой бородой, большими залысинами и характерным пурпурным цветом лица.
— Ты кто, мать твою? — сын Любушки был явно нетрезв.
— Сосед твой, мать твою, — передразнивая его, ответил Коля.
— А чего ты, на.., хочешь от меня, бл..?
— Проведать пришел. А то Павловна сказала, что ты пьешь как черт. А я вот и вижу, что она права. А ну-ка посторонись, дай-ка пройду.
И Коля без церемоний отодвинул Валеру от двери и прошел внутрь. Резкий запах сивушных масел ударил в нос посильнее нашатыря.
— Самогон пьешь, да?
— Ну пью, и что?
— А то. Снег видел, как валит?
— Ну, видел, — с пьяным удивлением ответил Валера.
— Ну вот тебе трубу и засыпет. А ты никакой, верно? Не полезешь же туда? Вот и задохнетесь или замерзнете.
— Полезу, от чего же не полезть-то? С утра же пью, а вот все расчистил, — гордо произнес Валера. Причем было непонятно, чем он гордится — тем, что с утра пьет или тем, что все расчистил.
— Завязывай, понял? Кто о старушке позаботится, если ты тут «белочку поймаешь»?
— Слышь, а звать тебя как?
— Коля меня звать. А тебя Валера?
— Верно. Садись, что ли, выпьем с тобой.
Сын Любушки подвинул табуретку Коле и сам сел за стол, напротив него. Затем откупорил бутылку и налил в граненый стакан мутную жижу с таким омерзительным запахом, что Колю чуть не вывернуло.
— Ну, рассказывай, Коля, — испитым голосом произнес Любушкин сын, — как тебя сюда занесло?

Сцена 6

Боря сидел возле палаты, обхватив голову руками и свесив ее почти между колен. Когда Николай Степанович появился, Боря выпрямился.
— Что случилось, Борь?
— Все плохо, Коль. Умирает она, очень сильное кровоизлияние. Но в сознании пока и даже говорит.
— Бл…, как это получилось?
— Да не знаю, Коль. Просто вот так бывает. Живет человек и вдруг… Вот такое бывает.
— Господи, — взревел Николай Степанович, — да как же так? Да сука еб...я, нах…!
— Коль, она тебя ждет. Зайди к ней. Чего ты тут устроил?
— Боря, бл…, — захлебываясь в слезах, хрипел Николай Степанович, — да какая разница? Она, бл.., умирает, Боря!
— Соберись! — вскричал Боря. Он вскочил и зарядил столь сильную оплеуху, что какой-то пациент на другом конце коридора повернулся. Николай Степанович мгновенно успокоился и не мигая смотрел на Борю.
— Иди к ней, быстро, — скомандовал Боря. — А свои слезки крокодильи засунь себе знаешь куда? Ты ее видел последний раз лет пять назад, верно? Тебе плевать было на нее всегда после смерти отца.
— Да не было мне плевать….
— Нет, сука, было, — с каждым словом Боря отвешивал удивительно звонкие затрещины. — Я тебе, пи..ру, говорил, чтобы ты к матери съездил? Чтобы ты к ней заезжал? Но ты, бл…, только у меня в клубе отвисал чуть ли не каждую ночь. Долб…!
С последним слово Боря ударил Николая Степановича кулаком в глаз, отчего тот упал на пол.
— Пошел к ней, сука! Когда попрощается с тобой — чтобы я тебя больше не видел. Понял, говно? Плевать я хотел, что ты мой брат. Нас с тобой только мама и связывала. Как она умрет, то ты идешь на..й. Уловил?
И Боря вылетел из коридора и побежал по лестнице на улицу. Николай Степанович встал и, пошатываясь, вошел в палату. Там он увидел врача, который наклонился над его матерью.

Людмила Афанасьевна лежала и смотрела в потолок. Один глаз у нее был совершенно красный и неподвижный. С одной стороны головы была повязка с небольшим пятном крови, а на другой стороне головы — не обритые волосы, которые неряшливым кустом разметались по подушке. Врач закончил проверять другой глаз и повернулся к Николаю Степановичу.
— Вы кто?
— Сын ее.
— Она звала вас. Только быстрее, мозг слишком поврежден. Она не может двигаться, но может говорить и шевелить одним глазом. Я такого за 15 лет своей практики еще не видел — чтобы с таким инсультом были в сознании и говорили. Обычно сразу… Ну, вы понимаете.
— Сколько ей осталось?
— До утра не доживет. А вот сознание может и через несколько минут пропасть, никто не знает. Мы откачали кровь, но там уже необратимые повреждения, — показывая пальцем на повязку на голове, сказал врач. — Поторопитесь, я за дверью, — и с этими словами доктор вышел и закрыл за собой дверь.

Николай Степанович подошел и склонился прямо над лицом Людмилы Афанасьевны. Один ее глаз уставился на Николая Степановича и начал жутковато бегать в разные стороны, словно сканируя его лицо.
— Ты, Коля? — прохрипела она.
— Да, мам, — Коля еле сдерживал слезы. — Я здесь.
— Ну вот и ты, Коль. Какая-ж я мать никудышная, что такую тварь воспитала.
— Мам, ну не надо…
— Ни разу ко мне не приехал, как папа умер. В больницу к нему не приезжал, на похороны не пришел.
— Я не смог, ма…
— Боря говорил, что тебя пьяным в туалете клуба нашел в день похорон. Как можно было за пять лет ни разу не приехать к матери родной?
Слова Людмиле Афанасьевне давались с невероятным трудом: будто она говорила не языком, а свистящим паром из закипевшего в груди чайника. — Мам, ну прости ты меня.
— Не прощу я тебя, Коль. Плохо мне когда было, только Боря помогал. Не могу я тебя простить, — повторила женщина, — а вот Бог может.
Она вдруг резко осеклась и замерла. Николай Степанович подумал, что это предсмертный бред и все сейчас кончится, но она продолжила:
— Я хочу, чтобы после моих похорон ты поехал к своей бабушке, моей маме. Ты про нее ничего не слышал раньше. Живет она в маленьком селе Брасовка, под Воронежом, — с большими паузами продолжала говорить женщина. — Я с ней не общаюсь уже лет 30. Никого больше из родственников у нас не осталось. Все бросай, поезжай к ней. Живи у нее и заботься до самого ее конца. И только когда она тебе все простит, то и я тебя там, на небе, прощу. И Бог тебя коснется и умиротворение наступит внутри, Коля, — пророчествовала женщина. — И наступит такая благодать в ду..
Но на этой фразе Людмила Афанасьевна захрипела и напряглась. Николай Степанович бросился в коридор и крикнул доктора.

Спустя несколько минут доктор вышел из палаты и покачал головой. Николай Степанович сел и заплакал — его протяжный вой разнесся по всей больнице и слышен был даже на улице. Его услышал и Боря, курящий возле входа; и Светка, сидевшая в машине Николай Степановича; и охранник Валя, поехавший помочь начальнику и курящий вместе с ним; и даже татуированный бармен, смена которого закончилась и он поехал просто за компанию. Все, кто в этот вечер были частью жизни Николая Степановича, содрогнулись от этого вопля, сдирающего с мясом любую эмоцию, кроме ужаса.

Сцена 7

— Вот такие дела, — сказал Коля, заканчивая свою историю. — Мать я похоронил, а дальше все изменилось.
— Да ты выпей, легче станет, — участливо сказал Валера, опрокидывая очередной стакан мерзкого пойла.
— И вот понимаешь, какое дело, — словно не слыша его, продолжал Коля, — Вот как-будто она мне должна была в больнице что-то сказать. А как сказала — так и померла сразу. Словно кто-то в ней жизнь поддерживал, пока я не приехал, чтобы мне передать это послание. И никак у меня эта мысль из головы не идет. Ну вот сказал же врач тогда, что с таким инсультом говорить человек вряд ли бы мог?
— Это да... , — многозначительно подчеркнул Валера. — А Боря-то твой что?
— А ничего. После похорон мы с ним не виделись и не разговаривали больше.
Сын Любушки рыгнул и повернулся к окну — там стояла кровать и лежала старушка.
— Видишь, какая плохая? — спросил Валера.
— А что с ней?
— Да х.. ее знает. Дышит только, да голову на бок поворачивает. Больше нихрена не может. И врача не вызвать.
— Да уж. Тут связь вообще не берет, — подтвердил Коля. — Да и какой врач сейчас приедет по таким сугробам?
— А дальше-то что было?
— А дальше я уволился из фирмы своей. Продал дом, акции, облигации и прочую такую хрень всякую.
— А ну да. Акции! — абсолютно непонимающе подтвердил Валера.
— А потом позвонил одному человеку — однокласснику моему бывшему. Я его обидел тем вечером, когда мать умерла. И предложил помощь. Тот сначала отнекивался, а потом согласился. У него сын очень больной был — я ему все лечение оплатил. Просто так. Много денег в фонд помощи онкобольным пожертвовал. А потом сюда приехал и нашел Павловну, бабку мою.
— Точно, это же подруга этой вот, — сказал Валера, махнув рукой в сторону окна.
— И сказал ей, что я родственник ее. И что, мол, помогать буду, пока та не простит меня. Что я именно ее прощение должен заслужить, — задумчиво произнес Коля. — А потом я тут церковь построил за пару месяцев.
— Ага, видал — красивая.
— И все, денег больше нет. Одна только машина осталась да вот эти снегоступы, — показал Коля на коврик возле двери.
— А вот знаешь, друг, — сказал Валера. — У меня вот дочка есть, Юлька. Бабку свою, эту вот, она любит — приезжает к ней иногда. А меня вообще знать не хочет: мол, плохой я отец, раз дочь не воспитывал. И ты знаешь, что? А я сучку эту ведь все равно люблю, кровинушку мою.
Слезы потекли по грязному, с красными прожилками, пьяному лицу.
— Свадьба у нее весной. От матери ейной, прошмандовины, слышал, когда на опохмел приходил просить.
Коля не мог отделаться от чувства глубокого отвращения к этому человеку, однако молчал и слушал.
— И знаешь что? Вот если бы я ей со свадьбой-то помог, да еще и ипотеку выплатить…
И Валера, который во время всего рассказа смотрел под стол, вдруг поднял голову, наиграно посмотрел на Колю исподлобья и подмигнул.
— А может, поможешь мне, а?
— Так ты же, собака сутулая, все пропьешь. Как тебе вообще верить можно?
— Да вот тебе крест, — крестясь, произнес Валера. — Коленька, вот больше ни капли!
— Где весь твой самогон?
— Да тут, в подполе. А что?
— При мне, сейчас, все бутылки чтобы разбил. Понял?
— Коль, да ты что. Ты чего, не веришь мне?
После этих слов Коля достал из кармана ключи и бросил их на стол.
— Эта машина стоит пять миллионов рублей. Хватит, чтобы и свадьбу отгулять, и ипотеку дочке выплатить, и тебе человеком стать. Ну? Единственное предложение. Потом я ухожу и живи, как хочешь.
Коля поймал себя на мысли, что давно не видел более растерянного лица, чем сейчас.
Пауза затянулась. Неожиданно Валера вскочил и бросился к приставной лестнице, ведущей в подвал. Через минуту внизу послышался звон бьющихся бутылок и донесся ужасающий запах, от которого даже Любушка повернула голову набок, к окну.
— А почему бы и нет? — сказал сам себе Коля. — Может, это и правильно будет.
Еще через пару минут запыхавшийся Валера поднялся по лестнице но, не вставая на ноги, пополз на коленях к Коле.
— Миленький ты мой, — целуя Колины ботинки, причитал Валера. — Ты не врешь-же? Правду сказал? Клянусь всем, что есть у меня — не подведу. Капли в рот не возьму больше! Вот за шанс, за вот этот вот — спасибо! Вот я же поэтому и пил — шанса мне просто никто в жизни не давал ни разу. Благодетель!
И продолжая унижаться, Валера раз за разом стукался головой об пол и молился. А Коля просто смотрел на него.
— Как распогодится, поедем в город, — сказал Коля. — Мать твою в клинику отвезем самую лучшую, пусть там за ней ухаживают. А потом машину продадим и деньги я тебе отдам. А дальше чтобы дочку свою нашел и зажил нормально. Узнаю, что деньги пропиваешь — лично удушу!
Любушка повернула голову, посмотрела на своего сына, который целовал ноги незнакомца, а затем просто уснула. Через две недели снег растаял, и Коля вместе с Валерой поехали в город. Но отвезти Любушку в город они не успели — она умерла.

Сцена 8. Эпилог

На третий день в церкви было отпевание. Под высокими, словно парящими в воздухе сводами купола слышались раскаты грома — но не небесного, а просто в Брасовке после суровой зимы шли непрекращающиеся дожди. И все пространство церкви заполнял зычный баритон батюшки:

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небеснаго водворится….

Вокруг небольшого гроба стояло человек десять-двенадцать: в основном одни старики, которые и оставались последними жителями Брасовки.

— Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него….

Павловна стояла прямо напротив гроба, ближе всех. Она словно еще больше постарела — нос ее опустился еще ниже, морщины стали глубже и суровее, а по щекам катились крупные слезы.

— Яко Той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна….

По левую руку от нее стоял Коля, облаченный в белый кафтан, с опущенной головой. Чуть поодаль, по правую сторону от гроба, стояла Юля — внучка Любушки — со своим мужем. А рядом с ней стоял Валера: гладко выбритый и с чистой, но еще красноватой кожей. И держались они с дочерью за руки.

— плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися: оружием обыдет тя истина Его...

Батюшка все продолжал петь, а Павловна и другие старики по-прежнему всхлипывали и промакивали глаза платками.

— Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему…

После этих слов все потянулись к покойнице, чтобы поцеловать «венчик» на ее лбу. Дошла очередь и до Коли: он подошел, наклонился и застыл, вглядываясь в лицо умершей. Словно пытался увидеть что-то, что никак не мог понять.

И за это мгновение из глубин памяти всплыли туманные воспоминания. События, которых словно и не было: роскошный дом, кокаиновые вечеринки, проститутки, бесконечный алкоголь. А затем Коля увидел лицо Бори, когда он сломал его машинку в пять лет; ощутил запах одуванчиков, которые он срывал в соседском палисаднике; почувствовал крепкую рука отца, помогающую вытянуть крупного окуня; вспомнил первый поцелуй в шестом классе.

Как же прошла его жизнь? Когда он растерял это сладостное ощущение счастья? Выкладывая очередную полупьяную рожу в ВКонтакте, лайкая очередную голую задницу в Инстаграме — становился ли он счастливее? Вливая еще одну порцию очередного дорогого «шмурдяка» — стоило ли оно того?
А вот когда он увидел лицо Сергея, чей сын Марк вылечился — он почувствовал невыразимое удовольствие. Когда он пил чай Павловны в тот суровый зимний день — он снова ощутил умиротворяющее спокойствие. И не было у него ни интернета, ни смартфона, ни шлюх с кокаином на животе. И не был Коля никогда счастливее, чем сейчас, когда смотрел на Валеру, держащего свою дочь за руку.

И тут Коля понял все. Он поцеловал Любушкин лоб и выпрямился. А сзади неожиданно кто-то положил руку на его плечо. Он чуть обернулся и услышал только старушечий теплый голосок: «Прощаю, Коль. Прощаю я тебя».

Конец.